Ночь была прозрачно светлая, — очень высоко, почти в зените бедного звездами неба, холодно и ярко блестела необыкновенно маленькая луна, и все вокруг было невиданно:
плотная стена деревьев, вылепленных из снега, толпа мелких, черных людей у паровоза, люди покрупнее тяжело прыгали из вагона в снег, а вдали — мохнатые огоньки станции, похожие на золотых пауков.
Неточные совпадения
Видел Самгин, как по снегу, там и тут, появлялись красные капли, — одна из них упала близко около него, на вершину тумбы, припудренную снегом, и это было так нехорошо, что он еще
плотней прижался к
стене.
И не одну сотню раз Клим Самгин видел, как вдали, над зубчатой
стеной елового леса краснеет солнце, тоже как будто усталое, видел облака, спрессованные в такую непроницаемо
плотную массу цвета кровельного железа, что можно было думать: за нею уж ничего нет, кроме «черного холода вселенской тьмы», о котором с таким ужасом говорила Серафима Нехаева.
Он смотрел, как мимо его течет стиснутая камнем глазастых
стен бесконечная, необыкновенно
плотная, серая, мохнатая толпа мужчин, женщин, подростков, и слышал стройное пение...
Чем ниже по реке сползал бойкий пароход, тем более мило игрушечным становился город, раскрашенный мягкими красками заката, тем ярче сверкала золотая луковица собора, а маленькие домики, еще умаляясь, прижимались
плотнее к зубчатой
стене и башням кремля.
В пронзительно холодном сиянии луны, в хрустящей тишине потрескивало дерево заборов и
стен, точно маленькие, тихие домики крепче устанавливались на земле,
плотнее прижимались к ней. Мороз щипал лицо, затруднял дыхание, заставлял тело съеживаться, сокращаться. Шагая быстро, Самгин подсчитывал...
Захлестывая панели, толпа сметала с них людей, но сама как будто не росла, а, становясь только
плотнее, тяжелее, двигалась более медленно. Она не успевала поглотить и увлечь всех людей, многие прижимались к
стенам, забегали в ворота, прятались в подъезды и магазины.
Ее не было видно из-за высокой белой
стены, над которой, с той стороны, возвышался
плотный строй тонких запыленных кипарисов, похожих на длинные черно-серые веретена.
На углу —
плотная кучка Иисус-Навинов стояла, влипши лбами в стекло
стены. Внутри на ослепительно белом столе уже лежал один. Виднелись из-под белого развернутые желтым углом босые подошвы, белые медики — нагнулись к изголовью, белая рука — протянула руке наполненный чем-то шприц.
Но я не дал ей кончить, торопливо втолкнул в дверь — и мы внутри, в вестибюле. Над контрольным столиком — знакомые, взволнованно-вздрагивающие, обвислые щеки; кругом —
плотная кучка нумеров — какой-то спор, головы, перевесившиеся со второго этажа через перила, — поодиночке сбегают вниз. Но это — потом, потом… А сейчас я скорее увлек О в противоположный угол, сел спиною к
стене (там, за
стеною, я видел: скользила по тротуару взад и вперед темная, большеголовая тень), вытащил блокнот.
Ближайшая толпа из публики, смекнув, в чем дело, в тот же миг закрыла собою студента и образовала между ним и всадником довольно
плотную и густую
стену. Хвалынцев рванулся было вперед, но его задержали и, закрывая, продолжали оттирать назад.
Последние слабые лучи понемногу уходили сквозь льдины окон из небольшой юрты; густая тьма выползала из углов, заволакивала наклонные
стены, которые, казалось, все
плотнее сдвигаются над головой.
И сегодня, как всегда, перед глазами Аристида Кувалды торчит это красное здание, прочное,
плотное, крепко вцепившееся в землю, точно уже высасывающее из нее соки. Кажется, что оно холодно и темно смеется над ротмистром зияющими дырами своих
стен. Солнце льет на него свои осенние лучи так же щедро, как и на уродливые домики Въезжей улицы.
Усевшись, Курдюмов начал оглядывать свое пальто, сапоги, которые точно удивительно блестели; потом натянул еще
плотнее на правой руке перчатку и, наконец, прищурившись, начал внимательно рассматривать висевший на
стене рисунок, изображающий травлю тигров.